Она напомнила мне мою маму. Как и у моей мамы, у неё была шикарная копна белоснежных волос, идеально ровные зубы и смущённое выражение лица. Точно также её любящие дети видели в ней надёжную опору, сплотившую всю семью, пока страшная болезнь Альцгеймера не разрушила её мозг. И у неё, точно также как и у моей мамы, на левом запястье был красный браслет, на котором большими чёрными буквами было написано DNR/DNI – не реанимировать/не интубировать.

Она была последней пациенткой в тот день, её поставили в конце напряжённого рабочего графика отделения эндоскопии, где мы осуществляем седацию пропофолом пациентам тяжелобольным, с избыточной массой тела или тем, которым нельзя выполнить вмешательства за пределами нашей больницы.

Я вошёл в процедурный кабинет и увидел, что её подключили к монитору, рядом сидел нетерпеливый гастроэнтеролог. Она тяжело дышала, её хрипы и сопение были слышны по всей комнате; ей подавался кислород, но сатурация крови составляла 86% . Эндоскопист торопился. «Нужно возвращаться в кабинет», - прошептал он мне. Да, дело затянется в любом случае: ей занимается новичок.

Я пролистал её историю болезни, ничего кроме мягкой гипертензии, сахарного диабета, хронических запоров и, конечно, слабоумия, там не было. Из-за повторяющихся приступов рвоты, у нее развилась аспирационная пневмония. В отделение её положили для выполнения чрескожной эндоскопической гастростомии. Эту процедуру она переносит уже в третий раз.

Лет тридцать назад, для таких пациентов анестезия была противопоказана и поэтому эта процедура была бы отменена заранее. Я переживал - сможет ли она с таким состоянием легких вынести даже небольшой наркоз.

Я поделился своими опасениями с эндоскопистом. "Возможно, мне придется интубировать ее " - сказал я. "Но её нельзя реанимировать и интубировать, поэтому давайте начнём и будем действовать по обстоятельствам ", - ответил он. Что ж, разумно. Я согласился и собирался сообщить пациетке о предстоящем наркозе, но мне сказали, что в этом нет необходимости - её дочь, под чьей опекой она находилась, уже подписала согласие на проведение анестезии и PEG.

Я потянулся к её руке с внутривенным катетером, но она с удивительной силой отдёрнула её и чётко произнесла: "Я не хочу этого!"

Я попробовал ещё раз. Она снова повторила: "Я не хочу этого!"

Вдруг до меня дошло. С медицинской и этической точки зрения, это неправильно. Как я мог даже подумать об этом? Гастроэнтеролог был не так уверен. Женщина не была его пациенткой; её наблюдал его коллега; возможно, процедура принесет ей пользу; и терапевт настаивал на её проведении. В то же время он признавал, что женщина может не перенести оперативного вмешательства и наркоз в том числе. Она, несмотря на своё слабоумие, активно и откровенно отказывалась от вмешательства. Немного поразмыслив, гастроэнтеролог передумал и решил, что нужно остановиться.

Мы позвонили её дочери, и гастроэнтеролог объяснил ей все наши опасения. Но нам не удалось её убедить. Она хотела сделать всё возможное для своей матери, а их семейный доктор считал, что процедура поможет предотвратить повторное попадание рвотных масс в лёгкие. Отчаявшись, мы передали трубку пациентке. Она снова и снова повторяла своей дочери: "Я этого не хочу!". Её дочь выслушала, но настаивала на своём, ссылаясь на заверения их врача.

Я взял трубку и попытался объяснить дочери пациентки, что анестезия может привести к остановке дыхания. Если это произойдет, у меня будет выбор - не делать ничего и дать ей умереть, или провести интубирование и обречь её на длительное пребывание в отделении интенсивной терапии, где ей будут вентилировать лёгкие, и откуда она, вероятнее всего, уже никогда не выйдет. Я напомнил ей, что её мать и семья уже давным-давно отказались от рискованных процедур, а в данный момент всё с большой вероятностью может закончиться именно так, как я описал.

Дочь меня выслушала и начала медленно осознавать глубину проблемы. Ещё немного поговорив и поразмыслив, она согласилась отменить процедуру. Пациентка, несмотря на слабоумие, казалось понимала всё намного лучше нас, она взглянула на нас и спросила: "Можно я пойду в свою комнату?" "Можно", - ответили мы все одновременно, довольные и гордые тем, что приняли правильное решение с точки зрения медицины и морали. Следуя врачебной этике, гастроэнтеролог позвонил терапевту и сообщил ему новость. "У неё воспаление лёгких", - сказал он. "Мы проведем процедуру через несколько дней". Увы, он не понял самого главного.

Steven S. Kron, врач-анестезиолог, New Britain, Conn.

По материалам www.gastroendonews.com